Антонина Коптяева. Путешествие в прошлое. Глава из книги Северное сияние. Продолжение
Меню сайта


Для нас важно
В каком из перечисленных кафе/ресторанов вы охотнее всего провели бы время?
Всего ответов: 9


Статистика

Онлайн всего: 3
Гостей: 3
Пользователей: 0


Добро пожаловать, Гость · RSS 27.04.2017, 19:58
   Вот и речка Талая, - выбегающая сразу во всей красе из-под горы Шаман, на которой находится джекондинское нагорье Ясная поляна, - заблестела, забурлила рядом с шоссе навстречу машине, идущей по сплошным яминам и каменюгам. Если бы не Михаил Арефьевич, который вёл машину с мастерством настоящего таёжного аса, мы на этой дороге, похожей то на глубокое корыто с грязью, то на окрайки поля, где разворачивался трактор, застряли бы уже раз сто.
   Позади нас с надсадным гулом шёл вездеход Пиоры. На Шаман выемка шоссе по склону горы тянулась зигзагами, и чем выше мы поднимались, тем дальше и прекраснее распахивался перед нами вид на долину.
   Когда-то под Шаманом, на Талой, стояло «зимовье» - бревенчатый сруб с плоской крышей. Убогое жильё и чудаковатый старик зимовщик. Говорили, что у него зарыто в лесу много золота и он сторожит тут свои сокровища, но никто его не трогал, а останавливались все, если не в зимовье, то возле него обязательно: как-никак жильё в тайге! Кто чайку попьёт, кто просто посидит на брёвнышках, покурит или портянки перевернёт. Мы, пешеходы, поднимались вверх не по зигзагам, существовавшим с самого начала работ на Джеконде, - без них ни подняться, ни спуститься невозможно, - а шли напрямик, через нагромождения камней, через сырые ельники, где цвели невиданные, дивно пахнущие красно-розовые цветы, и кремовая кашкара, и яркой россыпью голубели незабудки. Новое чудо начиналось за этим великолепным подъёмом – Ясная поляна.
    - Там покатим быстро! – пообещала я измученной Нине Иннокентьевне. – Ясная поляна – гладкое плоскогорье, и дорожки на нём во все стороны такие, что, когда на ногах натёрты мозоли, даже босиком идти было одно удовольствие.
   Изабелла Ивановна недоверчиво улыбнулась, Михаил Арефьевич и Ситников промолчали, но Ясная поляна уже открывалась впереди, просторная, с редко разбросанными тёмными елями над сплошной, как и давным-давно, порослью каменной берёзки, именуемой в народе ерником. Справа над ровной ширью – горы. Одна из них – длинная, с выгнутым хребтом – похожа на того «дракона», у подножия которого тёмной звёздной ночью рыдала моя товарищ Анна после того, как собственными глазами увидела своего Андрея на свидании с Валентиной. А слева ровная, поросшая лесом горная гряда, из-за которой величаво поднимается высоченный округлый голец – главный Шаман. Те, кто побывал на нём, утверждали: взобраться трудно, но можно, а видно его за пятьдесят вёрст окрест.
   Такие утверждения не давали мне покоя в юные годы, и однажды мы отправились в поход на Шаман с нового прииска Джеконды, названного так по имени всей этой местности и открывшегося на самой Ясной поляне у подножия «Дракона». Мы – это я и жена нашего кассира Климова, молодая милая женщина Милица Павловна. В проводники назвался за пол-литра водки мой старший брат Неон, старатель с прииска Перебуторного, где наша мама работала уборщицей в конторе «Алданзолото» до перевода на Джеконду и где находилась та самая площадка, на которой я «поместила» посёлок рудника в романе «Товарищ Анна»...
   Утро было на редкость жаркое и ясное, над Шаманом ни облачка. «То-то далеко будет видно!» - радовались мы, переходя через горную гряду в левом углу Ясной поляны, где в распадке на возвышенности, напротив Перебуторного, раскинулся далеко видный прииск Трудовой. Ключ Трудового бежал откуда-то со склонов Шамана, у подножия которого стояла дремуче-непролазная тайга – настоящее медвежье урочище. Оружия у нас не было, да и какой смысл имело тащить с собой хотя бы плохонькое ружьишко, если Неон до службы в армии, наверно, и во сне ни разу не выстрелил, а стрелять в медведя с бухты-барахты – верный смертельный риск. Поэтому мы, полагаясь на доброе «авось», только громко, на всякий случай, переговариваясь, продирались между колким сухостоем, замшевым валежником и гущиной хвойных ветвей.
   Серокаменные крутые бока гольца-исполина сквозили иногда в прогалины среди еловых лап, и мы с удвоенной энергией рванулись вперёд. Обилие комаров и мелкого гнуса в лесной глухомани нам не мешало, а, наоборот, подбадривало нас: в такое душное затишье крупные звери уходят на открытые места, где ветер разгоняет полчища крылатых кровососов. То, что топтыгины могли уже подняться на Шаман и отдыхать на его заманчивой вершине, как-то не приходило нам в голову.
   Наконец мы вышли к подножию гольца, величественно вздымавшегося над всей горной округой. Снизу мы видели только спокойно и мощно очерченные в голубизне неба серые бока его, на которых торчали местами углы камней, покрытых мхами и лишайниками. Таков ли он и на высоте? Как обманул меня своей кажущейся доступностью знаменитый Машук в Пятигорске зимой 1959 года, когда я жила в санатории «Ласточка», приехав туда за своим заболевшим мужем – писателем Фёдором Панфёровым! Вышла однажды в туманную, промозглую погоду в туфлях на гладкой каучуковой подошве, в узкой юбке и меховой курточке и, уже заранее нацелясь, решила подняться до телевизионной вышки, чтобы увидеть с вершины Машука алмазную цепь Кавказского хребта, хорошо видного и из Пятигорска в ясные дни, а потом перейти на ту сторону горы, к месту дуэли Лермонтова. И перешла. Одна. С суковатой палкой, выломанной по пути в диких зарослях. Поскальзывалась на льду в руслах вымерзших ручьёв, исколола руки, падая и хватаясь за колючий кустарник. А сколько провалов и острых скалистых гребней оказалось наверху! По гребням и шла. Как там, так и на Шамане, могли быть наверху и глубокие впадины с развалами скал и крутизна, где ни кустика, чтобы ухватиться на скользящем мшище, набухшем сыростью от каменного щебня, сцементированного вечной мерзлотой, в летнее время оттаивающей в Якутии лишь на самой поверхности. Всё неважно, только бы вперёд и выше!
   Но наш проводник вдруг закапризничал:
    - Куда вы торопитесь? Самое трудное одолели, теперь будет подъём по чистому месту. Надо отдохнуть полчасика. И дайте мне выпить немножко для бодрости.
   Мы переглянулись в нерешительности. Двадцатилетний Неон, плечистый здоровяк с большими зелёными глазами в длинных и светлых, точно у телёнка, ресницах, отличался тем, что очень картавил, не выговаривая ни «р», ни «л» (с чем и остался до старости). Его забавная речь и добродушное выражение всех как-то подкупали. Не устояли и мы. Однако он выпил не немножко, а, не обращая внимания на то, как нетерпеливо мы крутились около него, вытянул всю бутылку. Закусил. Встал не спеша.
    - Ну, теперь можно идти домой.
    - Да ты что... шутишь?!
    - Какие шутки? Дурак я разве – лезть на такую крутую гору? Дошли. Посмотрели. И хватит.
   Совершенно опешив от такого невероятного вероломства, ещё не веря тому, что он заупрямился всерьёз, мы чуть не плача глядели в его широкую спину, когда он по-медвежьи вламывался в чащу леса. Оставаться одним показалось страшно, и мы с великой неохотой побрели обратно за своим ленивым проводником.

   Сколько снеговой воды утекло с тех пор с Джеконды, проваливаясь в тартарары сквозь известняковую щебёнку в руслах безымянных ручьёв, чтобы выплеснуться из-под подошвы этого плоскогорья одной стремительно-бурной речкой Талой? А на Ясной поляне росли вдоль высыхающих летом потоков, по ровным их низеньким берегам, сиреневые душистые цветы, похожие на флоксы. Как горделиво и скромно покачивались их нежные зонтики на вольном ветру на своих длинных гладких цветоножках, словно воткнутых в розетки прикорневых листьев! Тщетно искала я их нынче в массе полевых цветов, которые дарили нам повсюду, не вижу и на Ясной поляне, а ведь это первое, что раньше, в начале лета, бросалось здесь в глаза. Зато сейчас мы сразу заметили другое: именно здесь, среди низких зарослей берёзового ерника, вместо прежних гладких дорог, по которым доводилось проскакивать и верхом, чернели страшные, в несколько рядов глубокие колеи, местами заполненные жидкой грязью: донельзя разъезженный по мягкой земле путь, похожий на гигантские борозды, проложенные пьяным пахарем-великаном.
   Тут мы и засели намертво. Не помогло искусство шофёра, когда машина легла на вал, образовавшийся между прорытыми колеями, впустую работая колёсами и всё ниже оседая в грязь. Подъехавший Владислав Казимирович Пиора, стройный и красивый уроженец Литвы, обошёл стороной по кустарникам место нашей «посадки» и дал команду водителю своего гиганта вездехода тащить нас из ямы на обочину.
   Время, знай, отсчитывало минуты, но можно ли было возвращаться, находясь почти у намеченной цели, как тогда возле Шамана? Решили заехать по пути на вездеходе на бывший стан Джеконды, где была сейчас конторка старательской бригады Пиоры, позвонить в райком и сообщить, что запоздаем на встречу в Куранахе. Пусть объявят по радио, что встреча состоится позже, не в шесть, а в восемь часов вечера. Потом заглянуть на Перебуторный – и обратно.
   Спутники мои полезли по лесенке в кузов вездехода, а мне предложили место в кабине рядом с шофёром, так как иначе я ничего не увидела бы. Однако куда легче было сесть в исполинский самосвал, сбрасывавший камень с высоты восемнадцать метров в бурный Енисей на «прижиме» для дороги Саяно-Шушенской ГЭС, чем забраться в кабину большого вездехода. Со «ступицы» громадного колеса на его окружность, а оттуда в дверцу кабины, где нет обычного сиденья, а покатый бугор, на котором ноги лежат вытянутые, без упора. На этом бугре я поскользнулась, подвели намокшие каучуковые подошвы туфель и разбередила недавний вывих лодыжки. Боль – до слёз. Но зато видимость почти как с Шамана! Мотает из стороны в сторону зверски. Колеи – страх и ужас! Но едем!.. Вот место бывшей Джеконды на Ясной поляне – светлого, весёлого прииска! На нём весной 1928 года открылись первые в Алданском районе «хозяйские» работы на россыпи. Здесь завербованные рабочие, прибывшие с Невера, вели тогда добычу золота в открытом разрезе. Я в то время работала в джекондинском профкоме. До этого была штатным женорганизатором при райкоме Союза горняков на Незаметном. Но не поладила с секретарём райкома, и меня уволили, несмотря на все протесты заведующей женотделом окружкома Елизаветы Антоновны Сарычевой.
   Бурное своё столкновение с секретарём я передала в романе «Иван Иванович» хирургу Аржанову, только у нас речь шла не об операциях, а о трудоустройстве делегаток женотдела. Наши кандидатки имели права на вакантные должности по трудному семейному положению и проявленной ими общественной активности, женщины, рекомендованные райкомовцем, располагали только его сугубо субъективными личными характеристиками. Моей откровенной дерзости противостояла резкость и грубость чиновника, отождествившего своё «я» с партией. Его любимыми выражениями были: «этический выпад», «политический выпад» и «ты идёшь против партии!». Ты только точка на теле партии», - возразила ему зелёная девчонка-комсомолка.
   На Джеконде, как и на Орочёне и на Незаметном, я продолжала вести работу в женотделе, за что моя мама называла меня «повивальной бабкой», которой ни днём ни ночью нет покоя. Здесь я нашла свою тему в литературе, пережив глубокое горе после убийства лучшей делегатки нашей приисковой женской организации поварихи Надежды К., которую позднее ввела в роман «Фарт» под фамилией Забродиной. Эта женщина, став хорошей работницей на производстве и активной общественницей, наотрез отказалась от сожительства со своим бывшим мужем, уголовником, вышедшим из тюрьмы. За это он, вор и тунеядец, восемнадцать лет издевавшийся над нею, и зарезал её. На прииске Трудовом, откуда мы двинулись в неудачный, только что описанный мною поход на Шаман и где была больница Джекондинской группы, а сама обряжала одинокую Надежду в последний путь, потому что убийца бродил в тёмных зарослях по Джеконде и, угрожая ножом всем, кто «настроил его бабу против семейной жизни», напугал наших женщин.
   Помню, как я, с помощью санитарки смыв кровь с убитой и надев на неё чистое бельё и платье, возвращалась одна домой, тоже будто умытая. Шла и думала о Надежде, навсегда притихшей, красивой, гордой в своей смерти, и попадись мне тогда тот негодяй, я, как и она, не побоялась бы его.
   Похороны Надежды превратились в многолюдный митинг, а у меня возникло желание написать книгу о раскрепощённой женщине, которая поняла, что она человек, что нельзя продолжать жить под страхом побоев и постоянного унижения, когда тебе даны все права человеческие и общество уважает тебя. Тогда я и сама впервые поняла по-настоящему, что значит общественно полезный труд в жизни женщины. Но в те годы я писала только стихи и то лишь для себя, потому что не любила их, а просто разряжала этим некое внутреннее беспокойство, которое оказалось потребностью творчества.
   Сейчас прииска Джеконды уже нет. Замерла Ясная поляна. Только два барачка: кухня-столовая старательской артели Пиоры, где находится и конторка, да жильё для семьи поварихи – молодой, расторопной женщины, - стоят там, где был большой, оживлённо шумный посёлок. Молодые ёлочки тесным строем наступают на места бывших улиц с горы, которая в романе «Товарищ Анна» представлялась мне драконом. Я не сержусь на эту цепко-живучую поросль: отработка россыпи – конец жизни прииска, против этого не попрёшь! И всё-таки щемит сердце.
   Мальчонка, сын поварихи, ловит и тискает у входа в кухню толстого увальня-щенка, и оба довольны игрой. Прямо из открытой двери жилья ступаешь через порог на одичавшую опять землю. Возле самого жилья пролегли петлями-разводами глубокие колеи гигантов машин. В ближних и дальних кустарниках сереют зарастающие отвалы давно перемытых песков и гальки. Отработали, разъездили, перевернули вверх дном всё плоскогорье; берёзовый ерник снова затянул Ясную поляну, светлеют среди него ложа вешних речек – они-то остались, хотя и переменили русла, а цветы, росшие здесь во времена моей юности, исчезли. Нет их нигде.
   Пообедали за длинным тесовым столом в бараке, сидя на некрашеных скамьях. Всё тут сейчас временное.
    - Сезонные работы у нас, - сказал Владислав Пиора. – Артель наша состоит из двухсот шестидесяти человек. Работаем на сами участках. Здесь, на Джеконде, два: Перебуторный и Трудовой. Живут старатели в старых домах. Тут близко. Моем золото в гидровашгертах с помощью бульдозеров и других машин. Для перевозки рабочих – вот. – Пиора кивнул на глыбу отдыхающего у барака вездехода. – Золотодобыча механизирована на все сто! Это позволяет работать на старых отработках с содержанием золота от пятисот миллиграммов до 1 грамма в кубометре. Выполняем программу за счёт увеличения кубажа. Теперь нет тех копачей, что ходили с прииска на прииск с «сидором» за спиной. Помните: котомка в рогульках, сверх неё привязаны лоток, кайло да лопата, и шагает себе, будто лось. К нам люди приезжают с Украины на сезон. – На минутку красивое открытое лицо Пиоры становится задумчивым. – Хорошо бы, конечно, такое золото, чтобы и зимой жизнь кипела. Но надо же взять и то, что осталось от былого богатства. Механизация работ позволяет это, и заработок у людей хороший: двадцать два рубля в день получает в среднем каждый в нашей бригаде. Столько же платим поварихе. Это вам не мамка в старой старательской артели – равноправный член бригады.
   А у меня промелькнуло:
   «Надежда Забродина при муже работала мамкой в артели, а он её обирал, оскорблял, бил. Потом она стала, ещё совсем молодая, полная сил, поварихой в рабочей столовой и равноправным членом всего приискового коллектива. А как могла бы она ещё развернуться! Где-то вблизи этих двух избушек была та улица больших бараков, где её убили».
   Едем дальше по глинистой, ужасно грязной дороге в правый угол Ясной поляны, затем через ельник, на подъём к Перебуторному. Напротив этой дороги виден позади Трудовой прииск со свежими отвалами артели старателей.
   Сюда в 1925 году пришли пешком из дальневосточного городка Зеи моя мать и мой брат Неон, который шёл на Алдан по таёжной тропе, минуя Большой Невер, через Гилюй и Джелтулак уже второй раз (впервые в 1924 году). На Трудовом мать стирала бельё на больницу, шила старателям рубахи и шаровары, а когда родился младший брат Володя, ей дали комнату в общежитии на Перебуторном, и она стала работать в конторе. Мыла полы, топила с десяток печей и даже колола дрова для них – и всё за одну зарплату. Умели наши хозяйственники экономить тогда на труде уборщиц, несмотря на все протесты РКИ и женотдела! Володя, пока мать была на работе, оставался один, привязанный полотенцем на кровати.
   Вот по этой дороге, через ельник на подъёме, я и добиралась к матери летних отпусков (здесь для меня подходящей работы не было, да и орочёнская комсомольская ячейка не отпускала). Сразу поразила и на всю жизнь запомнилась красота здешних мест, хотя, казалось бы, что могло удивить после изумительного подъёма на высокое плоскогорье Джеконды, после Ясной поляны с нагромождёнными вокруг неё горами и уходящей в поднебесье до сих пор зовущей вершиной – главного гольца Шамана?
   Однако именно стан Перебуторного, расположенный на пологом холме, показался мне центром Вселенной, так просторно стояли кругом горы, такая огороженная ими со всех сторон даль и ширь открывалась под высоким небом! Справа от въезда на прииск стоял в распадке, словно таёжный полуостров, могучий густой ельник. Ох, и страшно горел он летом 1927 года! Как гудели тогда взрывы багрового пламени, охватывая столетние великаны ели! Картину этого лесного пожара я попыталась нарисовать в романе «Товарищ Анна» во время поездки в тайгу доктора Валентины с эвенком Кириком. А как прекрасны здесь голубые дни и кротко тихие белые ночи!
   Запомнились местные старики: Володина нянька, весёлые и смешной дед, сторож Воронин и ярый театрал-плотник, которого за его постоянную присказку звали «ёлки с палкой» - прототип одного из героев в моём романе «Фарт». Очень колоритен был опытнейший горняк Ананий Абрамович Лозовский, заведовавший горными работами (должность, предшествовавшая современному главному инженеру). И сколько ещё других, хороших людей жило и работало здесь! А сегодня? Опустел весь отлогий холм Перебуторного. Только с левой стороны, где ключ того же названия за высокими отвалами гальки, грохочут, шумят машины да плещет вода на гидровашгерте.
   Преодолевая боль в ноге, спрыгиваю из кабины на землю, иду по нагорью. Пусто. Пусто! Вросшая в землю старая кастрюля, смятое ведро... Может быть, медведь, заглянув сюда, «поиграл» им. Вот из-под груды щебня выпирает углом подобие фундамента – похоже, тут стояло общежитие, в котором жила мать. Её уже тоже нет на свете – вечной работяги и деспотичной ворчуньи, и трудной, и самой любимой. И ничего тут не осталось от нашего житья-бытья. Волну за волной накатывает море тайги на дорогие сердцу места, наращивая в лесах этаж за этажом. Мы здесь были! А место моего рождения и гибели моего отца тоже затопляется теперь Зейским морем, человечески рукотворным морем. А заполняет его «чёрная» летняя вода от тающей мерзлоты, бурливые и холодные горные ключи, и потоки неистовых ливней – наших зейских муссонных дождей и гроз с оглушительными перекатами громов и кинжальными ударами молний, распарывающими небо. Та грозная и прекрасная стихия, что из года в год, в течение многих тысячелетий разоряла наводнениями наш Дальневосточный край. Скоро она будет совсем укрощена. На дне Зейского моря мы тоже были. Такая долгая-долгая большая жизнь, что следы твои и твоих близких и сверстников теряются вдали! Ты всех помнишь и любишь, а вокруг тебя – пережившего их одинокого человека – уже пустыня, наступающая тебе на пятки! Печально-звонкий крик кукушки, донесшийся из молодого ельника, снова остро напомнил мне великого подвижника художественного слова Владимира Державина и переведённые им строки Омара Хайяма:
В чертогах, где цари вершили суд,
теперь колючки пыльные растут.
И с башни одинокая кукушка
Взывает горестно: «Кто тут? Кто тут?»

   Память человека и поэта – вот кто тут.

______________

А.Д. Коптяева. Северное сияние. М., «Советская Россия», 1977, 256 с. (По земле Российской), стр. 199-221.



© 2010-2016 Aldanweb 16+
Сайт управляется системой uCoz