Антонина Коптяева. Слюда. Глава из книги Северное сияние. Продолжение
Меню сайта


Для нас важно
Интересна ли Вам ситуация в республике в целом?
Всего ответов: 22


Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0


Добро пожаловать, Гость · RSS 27.06.2017, 00:28
   Показался посёлок Безымянный, заново восстановленный после консервации – чёрных дней алданской слюды. Весело блестят окна двухэтажных деревянных домов, в которых живут эльконские рабочие.
   Подъехали к конторе, стоящей недалеко от шахтового копра. Нас встретили на крыльце три эльконца из рудничного управления, совсем молодые с виду, высокие, стройные – один лучше другого!
    - Вас как будто нарочно подобрали – такие вы красивые! – сказала я, здороваясь с ними.
    - Да, у нас все хороши, - ответил с озорной улыбкой директор рудника Борис Николаевич Морозов. Сразу видно – весёлый человек, с ёжиком густых волос, ещё увеличивающим его рост.
   Морозову сорок два года, он окончил алданский техникум и работает на слюде с 1957 года. Можно сказать, доморощенный кадр и «отличный товарищ», как отозвался о нём в пути Алферов.
    - Главный геолог рудника Трухан Борис Михайлович, - представился нам второй.
   Трухану всего тридцать лет; в комбинат «Алданслюда» он приехал сразу по окончании Ленинградского горного института.
    - А это главный инженер Шмыгин Евгений Владимирович из Донецка! – сказал Алферов, беря под руку третьего эльконца. – Донецкий шахтёр. Тут уж комментарии излишни! У нас с тысяча девятьсот шестьдесят девятого года.
    - Нравится вам здесь?
    - Уехал бы, если не нравилось, а то всю семью сюда перетащил.
    - Жена тоже здесь работает?
    - Пока в совхозе «Пятилетка» на Укулане. Сейчас сюда переводится. Она агроном с подземным стажем: в Донецке была зарядчицей аккумуляторных батарей и на компрессоре работала. Детей двое. Сын учится в третьем классе, дочь окончила в Томмоте восемь классов, сейчас поступает в алданский техникум.
   Все вместе идём к шахтовому копру по странно рыхлой земле, светящейся чёрным блеском – сплошь усыпана слоем мелкой слюды, и в отвалах блестит эта слюда – отходы после сортировки, которые называются скрапом.
   Возле копра, обитого чёрным железом, толпятся рабочие, пришедшие на смену. Работа двухсменная и ещё не началась. На ходу знакомимся. Бригадиру комсомольско-молодёжной бригады симпатичному здоровяку Петухову Николаю Елизаровичу тридцать девять лет. На слюде он с 1958 года – почти полжизни в шахте. Заработок – четыреста пятьдесят рублей в месяц. И тоже двое детей, которые учатся в здешней эльконской школе. Бригадир проходческой бригады Сартаков Василий Михайлович такого же возраста и тоже хорош собой, и дети как по заказу – «золотая парочка»: сын – в седьмом классе, дочь – в шестом. Жена работает начальником планового отдела.
    - Конечно, очень нравится здесь, - говорит он, - даже не замечаем, что живём на севере. Я из Джелтулакского района Амурской области. Там зимой тоже холодно. Работаем в шахте семь часов. Свободного времени достаточно. Летом огородом занимаемся, рыбалкой. В совхозе «Пятилетка» на Алдане своя моторка стоит. Езжу вместе с сыном. Он увлекается – беда! Зимой охотимся на глухарей, рябчиков, тетеревов. Хорошо живётся! Весело!
   Подходит парторг рудника Барыкина Ирина Александровна, миловидная, цветущая, изящно и просто одетая.
    - Как вы справляетесь со своими таёжниками?
    - Таёжники у нас – сознательный народ. – Она улыбается, тепло взглянув на товарищей... – Патриоты своего края, как и все алданцы. Тут это почти традиция.
    - Да, мы уже заметили, - отвечаю я, - и в Якутске говорили, что на Алдане кадры отличные. Барыкина второй год работает парторгом, а в комбинате уже пятнадцать лет.
   Заходим в помещение подъёмной машины, у копра. Просторно. Чисто. Светло. За пультом сидит машинист подъёма. – Зоя Первухина, славненькая, молодая женщина, в белых туфлях и лёгком летнем платье. Она новенькая, приехала в феврале этого года из Иркутска, где работала на почте. Муж – проходчик в бригаде у Сартакова. Работа Зое нравится, зарабатывает сто девяносто рублей в месяц. Женщины здесь главным образом заняты на обогатительной фабрике и на сортировке слюды в цехе обработки. Вот машинист подъёма нажала кнопку на пульте. Щёлкнуло. Зашумело. Одна клеть вверху, другая по стволу пошла вниз, на приёмную площадку.
    - Работа в шахтах нелёгкая. В блоках – восстающих и горизонтальных штреках, – где добывают руду, должно быть сухо, поэтому в стволе шахты стоят водоотливы, - говорит Рувим Самойлович. – На нижнем горизонте – талики, в них вода. На руднике Тимптона у нас крупнейший водоотлив: там приток воды страшный.
    - А как вы добываете руду?
    - И в шахтах и в карьере ведутся взрывы. Иначе породу не возьмёшь. В Тимптоне, как и на Эмельджаке, гнездово-жильный тип ослюденения, а на Эльконке – рассеянный. Слюда находится в диопсидах – очень крепких породах – гнёздами, которые бывают иногда до шестисот тонн. Но обычно тонн на сорок.
    - Если попадётся громадное гнездо, директор рудника забывает и о жене, - шутливо сказал Алферов. – Всё время - у гнезда, пока не выберут его; ведь выбирать надо осторожно, да и большая ценность – руки сами к ней тянутся. В старое время на Байкале, когда добывали слюду, возле каждого кристалла величиной с кубометр складывали в шпуры три-четыре дюйма, маленькие заряды граммов по двести, чтобы не портить слюду, и получался кристалл «экстра». А нам при больших масштабах работ приходится для подготовки карьера закладывать до ста тонн взрывчатки. В блоках бурим скважины для зарядов. Если проходка шурфами, всё равно бурим и взрываем. На проходческой работе всё механизировано. Вручную – ничего. Бурение тоже полностью механизировано, не так, как раньше. Пойдёмте в карьер, посмотрим. В шахту не успеете. Но под землёй вы ведь уже бывали и представление о добыче слюды всё равно получите.

   Снова шагаем по сплошным чёрным блёсткам, усеявшим всю площадь рудника. Кажется, они лежат довольно толстым слоем – так сыпуче оседает под ногами размякшая после дождя земля. Подходим к краю огромного длинного провала, из которого с шумным гудением выползают могучие КрАЗы и БелАЗы с полными кузовами чёрно-серой руды; навстречу им съезжают по широко раскатанной дороге пустые машины. На дне карьера, у забоев его, тяжело ворочаются среди нагромождения взорванной породы мощные экскаваторы и работающие буровые станки.
    - Тёмно-серая порода – это диопсиды, с которыми связаны слюдиты, - поясняет Калекин, окидывая намётанным взглядом свои владения. – Кругом граниты и гнейсы, окружающие диопсидовую золу; грузят на машины всё вместе, а фабрика разбирает. Через приёмные бункера руда идёт по горизонтальным и наклонным транспортёрам на трёхэтажную систему специально устроенных грохотов, где слюда проваливается в щели. Ведь кристалл слюды плоский, и когда он принимает вертикальное положение, то обязательно проваливается в эту ловушку, а пустая порода уходит. Грохота сначала крупные, потом мелкие. Так идёт обогащение руды. Сырец с фабрики поступает в цех обработки. Там его делят по сортам, по размерам, стирают грязь щётками, а потом упаковывают, и мы вывозим эту продукцию машинами на Большой Невер. Оттуда по железной дороге она идёт или на экспорт как полуфабрикат-сырец, или на наши слюдообрабатывающие фабрики, где делают щипаную слюду. Это значит, расщипывают кристаллы на тончайшие, прозрачные листки. На этих работах – в основном женщины.
    - Были наши недавно в Индии, - снова заговорил Алферов. – Там рабочий на добыче слюды зарабатывает в день всего на двести граммов риса, а у нас по комбинату в среднем (от уборщицы до директора) триста десять рублей в месяц. И ещё одна интересная подробность: при колке слюды женщина в Индии отщипывает её листик специально отращённым для этого ногтем длиной в четыре сантиметра. Чтобы не сломать его, на пальчик – футляр. А на наших фабриках щипка механизирована – для этого применяют специальные ножи. Я ведь не из хвастовства говорю, а ради ваших будущих читателей. Они народ любознательный. Вот слюда. Вы слышали, что есть такой минерал. Теперь даже увидели его в природе. А что он собою представляет? Для чего нам нужен? Тоже ведь интересно! Видите, чёрный блеск в забое – это поверхность больших кристаллов слюды-флогопита, которые здесь залегают вразброс, гнёздами. Слоистое строение кристаллов слюды придаёт упругость, гибкость отдельным листкам, совершенную спайность и исключительно высокую электроизоляционность. В Иркутской области и на Урале издавна добывается слюда разных оттенков светлого цвета с очень большой электрической прочностью и прочностью на разрыв. Раньше она вывозилась за границу из Беломорья под названием московское стекло, а англичане наименовали её мусковитом. Так и живёт это название. А у нас слюда чёрная – флогопит. Прочность её несколько ниже, чем у мусковита, зато жаростойкость намного выше (до 800°), а это предохраняет от снижения прочности и снижения электрических свойств. И мусковит и флогопит – электроизоляционные материалы, незаменимые в электропромышленности и авиатехнике. При добыче масса слюды попадает в отходы, которые называются скрапом и непригодны для получения листовой продукции. Вот он на земле везде блестит. Скрап используют в дроблёном и молотом виде для изготовления огнеупорных материалов и на лакокрасочных заводах и на рубероидных. А в резинотехнической промышленности... Вы, конечно, видели сапожки с красивым перламутровым отливом? Это получается от добавки в резину слюды. Несколько лет назад у нас было скрапа пятьдесят тысяч тонн, сейчас осталось только пять тысяч. Тоже сортируем его в цехе заготовки. Самый мелкий идёт по девяносто рублей за тонну. Японцы и американцы научились применять и его для изоляции в электротехнике. Они вывозят скрап из Индии океанскими пароходами, покупают у нас – только давай. Наши электротехнические предприятия тоже нашли способ использования мелкоразмерной слюды на собственные нужды.
    - Как хорошо, что на Алдане появилось новое большое производство! – сказала я. – Мы очень рады, что умудрились заглянуть на Эльконку. Вот бы проехать на Джеконду через ваш рудник Эмельджак! А можно отсюда попасть в Тимптон и через него в Нерюнгри?
    - Из Эмельджака можно проехать по нашей дороге, что идёт с Томмота, только на рудник Каталах, - ответил Рувим Самойлович. – В Тимптон отсюда не попадёшь. Туда проложена дорога длиною сорок семь километров с АЯМа до рабочего посёлка Канкунского и все по нагорьям Станового хребта. В Нерюнгри же ехать лучше из Алдана по АЯМу – двести пятьдесят километров по отличному шоссе. Но времени надо побольше, чтобы посмотреть весь район!
    - Никак не получается, к сожалению!
   Конечно, очень жаль! Говорят, Эмельджак (сосед золотой Джеконды) потрясающе красив, а в более южном, высокогорном Тимптоне суровость тундры: чахлая тайга, нагорные болота, мелкие кустарники. В рабочих посёлках слюдяников Тимптона – Канкунском, Снежном, надёжном, - вокруг которых расположены рудники флогопитов и ведётся добыча слюды, улицы, застроенные новыми домами, открыты ударам ледяного ветра со всех сторон. Но это уже настоящие посёлки со всеми удобствами и по-настоящему налаженная в тайге жизнь. А когда их строили, то летом по топям там было ни пройти ни проехать. Поэтому старались строить в зимнее время. День и ночь горели костры на плоскогорье, стучали топоры, визжали пилы. И в мае 1948 года директор рудника «Флогопитовый» С.Г. Удалов уже рапортовал о первых добытых тоннах слюды-флогопита. Одновременно с разведкой и добычей слюды люди строили себе дома, уставая до изнеможения. Кроме того, они прокладывали через болота и мари* (* Марь – обширная равнина на месте бывшего озера или болота, заросшая кочками и мелким кустарником, иногда изобилующая мочажинами и топями.) дорогу к руднику от АЯМа. Летом их донимали днём комары, мошки, пауты, зной, ночью – холодный ветер нагорья, а зимой одолевал мороз. И, однако, люди победили, хотя там, где была бессильна техника, всё делалось вручную. Уже в 1952 году Тимптон вышел на первое место в комбинате по выпуску обогащённого сырца слюды. Можно только позавидовать товарищам из нашей московской бригады, которые побывали у этих людей! А об Эмельджаке у нас сложилось яркое представление по рассказам Алферова, а также по описаниям Ф. Паламутова в книге «Свет над тайгой». Эта добротная книга издана в Якутском издательстве и посвящена пятидесятилетию золотой промышленности трижды орденоносной Якутии и её первенца – горного Алдана. Вот как пишет об Эмельджаке Паламутов: «Мы встретились с Салминым Алексеем Тарасовичем, ветераном рудника, на месте добычных работ, как здесь говорят, «на горе». Гранитные скалы остроконечными пиками как бы упираются в голубую лазурь неба. Отсюда люди в посёлке кажутся маленькими, да и дома, что вытянулись по узкой расщелине, выглядят почти игрушечными. Долина реки Эмельджак, окружённая высокими гольцами, видна далеко, почти до впадения в реку Ыллымах. Белые снега на гребнях гор искрились в лучах заходящего солнца алмазным блеском. А над горами тихо сияло чистое зимнее небо. Эта небесная синева как бы подчёркивала тяжесть гор, тяжесть вынутой из шахты горной породы». Не правда ли, чудесная картина! Видно, не зря прижился в своё время на Эмельджаке энтузиаст алданской флогопитовой провинции Юрий Анатольевич Ганин!
   А теперь представьте себе, читатель, как в октябре 1940 года приехал туда на охоту на своих оленях якут-охотник Виктор Николаевич Захаров. Как он шёл по безлюдному тогда распадку между речками Сибегджа и Эмельджак, как потом перевалил хребет и, объезжая скалу на другом склоне, заметил отдушину медвежьей берлоги в расщелине скал. Не знаю, какое чувство это вызывает у вас, но я теперь сплю и вижу эти места и, как только освобожусь от работы над своим новым романом, обязательно побываю и в Тимптоне, и в Эмельджаке, и, конечно, в Нерюнгри.
   Перед отъездом надо было зайти в эльконскую школу-десятилетку, где лучший в республике школьный музей имени Ленина. Там я познакомилась со старшим геологом рудника Валентиной Григорьевной Панасенко. Пышноволосая, темноглазая, очень моложавая женщина, живого и весёлого характера, она прилетела сюда двадцать лет назад. Окончила техникум на Урале, работала прорабом на слюдяном руднике в посёлке Мама Иркутской области.
    - Потом захотелось побывать на Севере, - сказала она с улыбкой, явно что-то припомнив.
   И все эльконцы тоже заулыбались.
    - Двух девчонок-двойняшек сюда привезла мама из Мамы, - пояснила она причину общего оживления. – Вот такой карапузик явился в тайгу! Теперь уже взрослые стали. Теперь им по двадцать два года. А тогда – карапузики. Да четверых здесь родила. Ничего... все выросли. Сыновья – горняки. Один – в Мирном, другой – в Иркутске. Две дочери – медики, а двое со средним образованием, тоже работают. Муж сейчас взрывником на шахте.

   Вернувшись в Томмот, мы подъехали на минуту к управлению комбината.
   Алдан уже высвободился из плотной туманной пелены и открылся во всей красоте атласно лоснящегося привольного плеса и лесистого горного кряжа, идущего по самому краю противоположного левого берега. Невозможно было не выскочить из машины, не сбежать по гладенькой гальке к ласково шепчущей что-то воде, не посмотреть на её могучее, плавное течение. А горы-то!.. А зеленущий лес по склонам! А небо чистое-чистое, голубое! А воздух кристальной прозрачности! А свежесть, свежесть! Одна минута прекрасного оцепенения – и обратно. Но стоп! Возле машины невысокий хрупкий на вид пожилой якут с тонким лицом и широкими зоркими глазами, на груди ордена, и рядом с ним Алферов.
    - Знакомьтесь. Это Виктор Николаевич Захаров.
    - Ох, спасибо! Вот настоящий подарок!
    - Подарок вам Виктор Николаевич принёс.
   Пожимаю узкую, но сильную руку Захарова. В другой его руке и в самом деле подарок: великолепный образец руды – чёрные кристаллы флогопита в белом кварце.
   Чудесно! Сам Алферов подарил мне вчера кусок эльконской руды – кристалл в оправе тёмно-серого диопсида, - похожий на статуэтку с чёрными крыльями, а теперь...
    - Этот образец – из скальной берлоги, в которой я убил медведя. С Эмельджака, - пояснил Захаров. Говорит он по-русски не быстро, как будто обдумывая свои слова, но лишь с лёгким акцентом. Видно, язык знает хорошо. Держится просто, с достоинством и выправкой настоящего военного человека.
    - Но как же... Когда же поговорим?
    - А мы вас проводим, нам тоже надо в район. – Алферов смотрит на часы и кивает водителю своей «Волги» (наш Михаил Арефьевич уже за рулём). – Успеете на Ленинский к десяти.
   Захаров, Алферов и инженер комбината Николай Иванович Малышев, тоже якут, сидят позади, я рядом с шофёром, повернувшись спиной к ветровому стеклу. Записываю необычное интервью, то и дело всматриваясь в лицо якута – первооткрывателя алданской слюды. Суховатое, скуловатое, с чутко навострёнными ушами и подвижными треугольниками чёрных бровей на широком лбу. Нижняя часть лица узкая, нос длинный, тонких очертаний, с горбинкой и высоким переносьем. Запоминающиеся, интересные черты, и не густые, коротко подстриженные седоватые усы очень к ним пристали.
    - Чем вы занимались до открытия слюды?
    - Жил с семьёй в тайге на устье маленького ключика Холодного, впадающего в Эмельджак. Имел штук двадцать оленей. И летом и зимой в палатке с железной печью. Дети (семеро их было) в палатке – босиком и на снег так выскакивали. У самых маленьких прорехи на штанах меховых комбинезонов и спереди и сзади, - добрая, отцовская усмешка промелькнула в глазах Захарова. – Самостоятельные росли! Позже домик им поставил на речке Джалинде. Семья в домике, а я по тайге с ружьём и оленями, да собака-лайка смелая. Плохих собак убивают сразу – подведёт в трудную минуту. Кобелей кастрируют, чтобы не гуляли, а ярость на зверя у них остаётся. Ездил охотиться на белку, колонка, горностая, лису. Медведей по шесть-семь штук в год убивал. Перед войной, в сороковом году, пошёл на охоту, по речке Сибегджа и там, где она сливается с Эмельджаком, увидел следы медведя. В октябре, когда зверь залёг в берлогу, я нашёл его по первому снегу... Поставил палатку внизу, привязал оленей, их у меня тогда было семь штук, и отправился один с ружьём. Там горы, и берлога была в скалах. Я заложил вход в неё валежником, а потом вырубил длинную жердь и стал шуровать ею в берлоге, «будить» хозяина. Он заревел, вылез наружу, и тут я его убил. Стал свежевать, гляжу, а в скале что-то блестит. Отбил куски камня, после показал в промкомбинате: вот, мол, нашёл... Но там отнеслись равнодушно. Весной 1941 года, когда сошёл снег, я опять осмотрел этот участок, взял образцы (под мхом и на поверхности слюда лежала пластами), поехал в Томмот и там заявил о находке в райкоме партии. Товарищи попросили принести ещё образцы. Я сходил к берлоге и принёс на себе восемь килограммов слюды. Тогда ответработники предложили привезти для опробования двести пятьдесят килограммов руды с кристаллами. Я взял своего сына Арсения, товарища Василия Семёновича, и мы отправились на лодке по Алдану до устья Тимптона, и вверх по нему до Ыллымаха, и дальше до устья реки Русской, где жили оленеводы укуланского продснаба. Мы выбрали у них оленей под вьюки, захватили лопаты и кайлы и поднялись в горы. Наломали слюды – и обратно. Речка Ыллымах была ещё очень бурной, а сплывали вниз на вёслах. Очень опасные эти реки, но, однако, добрались до Томмота.
   Туда уже приехал представитель треста «Союзслюда» из Иркутска – Нихфинстер Леонид Калинович. Посмотрел все образцы, очень заинтересовался. Потом я привёз его на месторождение слюды, и он одобрил, похвалил эту мою находку, а когда снова вернулись в город Томмот, тут нас уже ожидала экспедиция с начальником – геологом Амеландовым, и мы все вместе на двух лодках поднялись до Ыллымаха. Геологи тоже признали важность моего открытия, сказали, что оно имеет промышленное значение, и я получил премию тридцать тысяч рублей в старых деньгах. Но в это время уже началась война с фашистами, и я ушёл на фронт. Служил в сто тридцать пятом моторизованном инженерно-сапёрном батальоне. Был минёром, разведчиком, снайпером. Первое крещение получил при форсировании реки Свирь у города Лодейное Поле. Там я заменил раненого командира роты и в первом же бою был награждён – под огнём построили мост, чтобы прошли машины. Так пошло: долговременная оборона – минируем, а бой – идём наравне со всеми. Орден Отечественной войны первой степени получил за взятие господствующей высоты, на которой стояла вражеская пулемётная точка. Пошли в бой, и вся наша пехота залегла под настильным огнём немцев. Вижу – плохо дело, взял гранаты и бросками вперёд пробежал – упал, пробежал – упал. Добрался до вражеского дота и забросал амбразуру гранатами. Две попали точно. Тогда пехота поднялась, и все бросились в атаку.
   Будто бы просто получается: «пробежал-упал» и ещё несколько таких бросков, - но ведь это под ливнем пуль! Почему одни не могут поднять головы, а другие, как Захаров, кидаются навстречу смерти? Смотрю на пожилого человека, а вижу его молодым, сильным, быстрым, лёгким на ногу. Однако те, что лежали рядом на высоте, были ещё моложе! Значит, геройство не каждому дано, но пример героя неотразимо увлекает за собою всех.
    - Вы занимались охотой в мирное время? Говорят, вы с Зеи?
    - Не совсем так. Хотя уроженец Амурской области. Из Бурейского района, посёлок Чекунда. Отец был тоже охотник. На золотой Алдан я пришёл в декабре 1924 года, вместе с артелями первых старателей. Зиму проработал нарядчиком на Незаметном. Но летом уехал в Якутск – золото меня не затянуло. А в 1926 году перебрался в Томмот и с тех пор всё время здесь. В семье было четыре сына и три дочери. Сыновья работали в комбинате «Алданслюда». Охотились только в свободное время. Потом два сына умерли – старший и средний. Жена тоже умерла двенадцать лет назад. Остальные пятеро детей живут отдельно и все трудятся. Я сейчас на пенсии. На охоту ещё хожу иногда, но на медведя уже не решаюсь: на него одной смелости мало – ловкость нужна, проворство и сильная, твёрдая рука.
    - А были у вас неудачи на охоте?
   Лёгкая улыбка шевельнула седоватые усы, и в глазах тоже мелькнула смешинка. Однако степенно пригладил густые, почти без проседи волосы, тронул, точно поправил, угольничек полезшей кверху брови.
    - Разное бывало. Один раз пикой колол медведя и ногу отцу проколол.
    - Как же это?
    - Очень просто. Вышел я из палатки и слышу: собака лает. Так, по-особому. Вернулся в палатку, сказал своим: «Медведь задрал оленя». Сразу собрались с отцом и ещё одним охотником – старым якутом. Идём по лесу, глядим – лежит медведь возле задавленного оленя, мхом и валежником его закидал, прикрыл, а всё равно видно. Учуял нас, встал на дыбы, рычит, весь ощетинился – не хочет отдавать добычу. Я выстрелил в него и попал два раза, но не убил, а последний патрон застрял в ружье. Медведь сначала упал, потом поднялся на дыбы и бросился на нас. Старик выстрелил – может, и попал, но тоже не свалил зверя. Больше патронов и у него не оказалось, а медведь уже рядом с отцом, весь в крови, морда оскалена. Отец, как и я, небольшой, был только с пикой. Кольнул раз, а медведь отбросил пику – так и вырвал её у отца и повалил, подмял его. Я наконец вставил патрон и побежал к ним – издали стрелять побоялся – не попасть бы в отца; выстрелил в упор, но в сердце зверю опять не угодил, и он продолжал терзать отца и зубами и когтями. Тот кричит мне из последних сил: «Коли!».
   Схватил я пику и так ударил, что просадил зверя насквозь, а заодно и ногу отцу проколол. Так дело хорошо кончилось.
    - Ничего себе – хорошо! И не страшно вам было после этого снова ходить на такую охоту? Дома, наверно, плакали, когда вы отца привезли!
    - Зачем слёзы? Якуты по пустякам не плачут. Хоть раненый, однако живой остался.
    - Но неужели ваша жена никогда не отговаривала вас идти на медведя?
    - Как охотника отговаривать? Собирается в тайгу – все радостные должны быть. Можно ли говорить – не ходи?! Плохое настроение у охотника будет. А плохое настроение – неудача.
    - На войну провожали, тоже не плакали?
    - И на войну провожали, как на охоту, - сказал Малышев, - прятали слёзы.
   Вот оно как! «Якуты по пустякам не плачут!». И стихи есть: «Якуты умирают молча». Может быть, стыдятся слёз, как слабости, недостойной мужественных северян? Или превозмогают страдания из гордости? Или терпят их по великой скромности, не желая обременять других своими болями и печалями, как это бывает и у русских хороших людей. Ведь такой весёлый, общительный сейчас народ якуты! В какой далёкой старине корни этого, почти ожесточённого стоицизма?
   И храбрость и самоотверженность во взаимовыручке. Тайга, что ли, научила их, как суровая мать? С такими людьми хоть к чёрту в зубы – не страшно! Недаром лучшими проводниками в самых гиблых таёжных местах считаются якуты и эвенки!
   Простились со слюдяниками с чувством тёплой благодарности, и ещё не раз я оглянулась, чтобы увидеть из машины, как стояли они у обочины Алданского шоссе: инженер Малышев, снова деловито нахмуренный высокий Алферов и маленький по сравнению с ним, степенно-задумчивый Захаров – гордость не только алданцев, но и всей Якутии.

______________

А.Д. Коптяева. Северное сияние. М., «Советская Россия», 1977, 256 с. (По земле Российской), стр. 167-198.



© 2010-2016 Aldanweb 16+
Сайт управляется системой uCoz