Антонина Коптяева. Тайга отгремевшая (глава из книги Северное сияние)
Меню сайта


Для нас важно
Как вам ситуация с выборами, сложившаяся на данный момент?
Всего ответов: 4


Статистика

Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0


Добро пожаловать, Гость · RSS 28.04.2017, 13:25

Тайга отгремевшая


   Вот и Алдан - Незаметный... Как бросаются в глаза все перемены! Как он вырос, похорошел и... помолодел.
   Шумливые юные его жители весело гоняли во дворе «Орлёнка» футбольный мяч, но, увидев нас, ещё больше возликовали, бросили игру и с торжеством, окружив тесной гурьбой, повели в дом. В нём всё было, как в летнем лагере: пребольшая комната, масса раскладушек, на которых стайками уселись чёрненькие и беленькие «орлята», а я села на подоконник и запросто, будто с малыми внуками, повела беседу. Весело получилось и хорошо.
   Из «Орлёнка» мы пошли на городскую площадь, где перед памятником В.И. Ленину собрались выпускники десятых классов – девушки и юноши ещё в школьной форме, но уже получившие путёвку в большую жизнь. И снова масса цветов, музыка, толпы взрослых людей, напутственные речи. Пришлось и мне выступить. А в это время тучи, с утра бродившие над горизонтом, наползли тёмно-сизой громадой, и ударил короткий ливень. Ну, что же – доброе предзнаменование, не нарушившее праздника. Идём дальше в редакцию «Алданского рабочего», на встречу в сотрудниками районной газеты. Женщины мигом накрыли стол, принесли дышащий паром самовар, бутерброды. Лидия Александровна Толмачёва оказалась не только хорошим редактором газеты «Алданский рабочий», но и славной хозяйкой. А что может быть лучше беседы возле самовара, когда чай крепок, горяч и так же обжигающе горячи речи собеседников.
   Но меня ещё ждала поездка по району, в которую я так рвалась, чтобы хоть беглым взглядом окинуть знакомые горы и долины приисков, где когда-то «проходила жизнь молодая». Джеконду мы запланировали на завтра, а сегодня прииски Ленинский, Золотой, Турук, Лебединый, Орочён и обратно в Алдан на большую встречу с его жителями. Чудные асфальтированные дороги между приисками обнадёживали, что наши планы будут выполнены, но для того, чтобы заглянуть на Золотой, к сожалению, уже совсем отработанный прииск, нужен был вездеход – «газик». Ехавшая вместе с нами редактор якутской пионерской газеты Нина Иннокентьевна Протопопова мужественно соглашалась на всё. Иван Иванович Ситников, которого как знатока приисков Изабелла Ивановна Григорьева, второй секретарь райкома, определила нам в провожатые, хотя и числился на пенсии, но был ещё молодцом хоть куда. О шофёре Шаранове говорить нечего – он в своей стихии.
   Но Изабелла Ивановна, чтобы не «сорвать мероприятие» и обеспечить наше возвращение вовремя, дала нам ещё «Волгу» с шофёром Михаилом Арефьевичем Калашниковым.

   С уютно застроенных теперь улиц Алдана мы покатили нагорьем среди молодого хвойного леса к расположенному за перевалом на речке Куранах прииску Ленинскому. Слева промелькнуло кладбище, на котором в 1930 году я похоронила свою трёхмесячную дочку Людмилу. Могила ребёнка давно затерялась, ведь никого не было здесь из своих, чтобы присматривать за нею, но более, чем надгробие, - память о своей кровинке – привязывает душу к этой земле.
   Мысли – в гору, а дорога – под гору. Вон слева дом, похожий на тот, в котором я жила со своим первым мужем Карлом Яновичем Зейтэ – управляющим приисковой группой сперва на Золотом, а потом на Ленинском.
   Не останавливаясь, едем по озеленённой весёлой улице прииска. Справа ещё стоит магазин, где я работала продавщицей и однажды в придачу к спирту, по приказу начальника продснаба, распродала массу ободранных мороженых зайцев по штуке на сотку. Старатели смеялись, ругались: «Ну зачем мне заяц? Суп не сваришь, жарить – больно тощой?» Однако разобрали. А когда я после работы – и огорчённая тяжёлой нагрузкой дня и довольная, что справилась с нею, - вылетела из магазина, то увидела странные вешки вдоль всей улицы. Это стояли воткнутые в сугробы мои зайцы, некоторые с папиросками во рту. Ох, и дала я рёву, прибежав домой, и с тех пор просто возненавидела головотяпов!
   Проехали мимо памятника герою фельдъегерю Самодумову, убитому в тридцатом году бандой, когда он вёз золото с прииска Золотого на Незаметный. Двое других фельдъегерей сбежали, а Самодумов отбивался один. Ситников показал и просеку, по которой осторожности ради они ехали.
   Хорошая дорога пошла правее на Турук и в посёлок Якокут на реке Якокит, а путь к Золотому, названному позже Самодумовским, становился всё хуже. Поднялись в гору и здесь, на каменистой лысине, обрамлённой мелким ерником и кустами стланика – длиннохвойного с красной, как цветы, молодой завязью и уже большенькими прошлогодними зреющими ореховыми шишками, - решили оставить «Волгу». Мы все пересели в «газик», и он заковылял, переваливаясь, по размытой дождями и светлыми ключиками старой дороге, на которую с обеих сторон буйно наступала тайга. Красавицы пихты так и тянулись к машине пышными, мягкими лапами. Как дивно пахли они! Как журчала под колёсами светлая вода нагорных мелких ручьёв! А в «окна» среди густой зелени виднелись серые отвалы перелопаченной, перебуторенной не однажды породы – следы старых старательских работ в вершине ключа Золотого. И ни одного барака – все растащили, увезли. А какой многолюдный, богатый был прииск!
   Через некоторое время «газик» остановился.
    - Вот здесь находился стан! – сказал Ситников, первым ступив на одичалую каменистую землю, подёрнутую мхом и редкой травкой.
   Я тоже узнаю это место – возвышенность под сопкой на левой стороне ключа...
   Отсюда чудесный вид на просторную долину Золотого, идущую к реке Якокит среди высоких гор, покрытых густым хвойным лесом. Здесь по таёжной тропе я и хаживала в гости к матери на Джеконду с попутчиками из Орочёна пешком через Незаметный – полтора дня хорошего хода. Как-то в семнадцать лет даже проехала одна верхом на капризной, но смелой лошадке-монголке. Не зная брода, переплыла разлившийся Якокит, а на берегу чуть не завалилась весте с лошадью в трясину кочковатого болота. Кругом дремучая тайга, где водилось разное зверьё. Каменные крутые осыпи по горам. Еле приметная «вьючная» тропа с затёсами на деревьях. Запросто можно было встретиться с медведем, заблудиться... Вспоминаю – и самой чудно! А потом, вот здесь – на исчезнувшем теперь с лица земли, как и весь огромный прииск Золотой, приисковом стане, вышла замуж. В 1929 году вырастила возле дома отличные огурцы и красные помидоры, посмотреть на которые приходили люди с соседних приисков. И ещё вырастила салат и, как медведь в сказке, пробовала его вершки и корешки; не понравился – и скормила всю грядку подраненному зайцу, пойманному мною в лесу. Зайцу этот салат очень понравился – рвал из рук, - а надо мной потом смеялись сведущие люди.

   Странно это – стоять на месте своего исчезнувшего посёлка! Только кусты да молодые деревья шелестят листьями там, где стояли дома и контора, в которой я до замужества работала делопроизводителем-машинисткой (по-нынешнему секретарём приискового управления). Заросли и те тропы, что вели через вершину Золотого, через необыкновенно живописные горы в соседнюю долину ключа Турука, тоже бегущего в Якокит. По этим тропам я ходила со здешними девчатами на Джеконду, когда туда приезжали баянисты и в тамошнем клубе были вечера танцев. Ничего не осталось!
   Невольная грусть холодит сердце. Но она вытесняется мыслью о том, что даже при таких окончательных отработках отдельных приисков никогда не заглохнет теперь жизнь в Алданском районе! Ещё надолго хватит золота, а кроме того, добыча слюды, создание огромного угольного комплекса, да апатиты скоро зашумят.
   А здесь, в этой роскошной долине, самое подходящее место для туристической базы или дома отдыха. Уж очень привольно, светло и легко дышится.
   Вот тучи разошлись, и солнышко засияло над мокрой тайгой. А горы-то, горы! Так и вылепились их вершины в умытой синеве. Здешний горный район не страдает, как Центральная Якутия, от недостатка дождя и снега. Вблизи приисков даже волки не живут, потому что глубина сугробов в лощинах достигает к весне двух-трёх метров, и, когда ломается наст, ни проехать ни пройти без широких камасовых лыж.
   Ещё раз окинув взглядом долину когда-то гремевшего своим богатством ключа и снова заросшие лесом горы, иду к машине.
    - Грибо-ов здесь! – слышно рокочет басок Шаранова.
   Да, я помню, на гольцовой сопке, встающей над бывшим станом, по почти безлесным склонам её было много груздей. Они сидели там целыми мостами, приподнимая мох пушисто завёрнутыми краями своих шляпок. А на правой стороне долины, по влажным мхам ельников росли розово-красные, необыкновенно душистые цветы с широко раскинутыми по низу резными листьями. Нигде больше я не встречала их, как и сиреневых «флоксов», нежные зонтики которых колыхались, бывало, по здешним нагорьям на длинных цветоножках.
   Едем обратно по избитой, заброшенной каменистой дороге, по колеям которой течёт светлейшая водица таёжных ключиков. Ещё не сомкнулись под нею лапы елей, и нежатся, распушась на солнце, ласкающей мягкостью и блеском выхоленной хвои похожие на огромных сибирских кошек. Но у тех только глаза зелёные, а тут сплошь зелёные пышные шубки.

   Снова садимся в «Волгу» Михаила Арефьевича и, сначала потряхиваясь, а потом, попав на гладь шоссе, плавно несёмся в сторону бывшего прииска Турука. Высокий подъём и опять спуск, но долина здесь совсем иная – узкая, среди сдвинувшихся высоченных гор, прекрасная особой дикой и мрачной красотой. И тут всё заросло ринувшейся на приступ вырубок молодой тайгой. По-прежнему струится слева ключ Черноокий, спеша в речку Турук, истоки которой на склонах знаменитой Лебединой сопки. Дальше мостик через ключ Олений, по берегу которого мы спускались раньше с водораздела, когда ходили с Золотого на Джеконду. В распадке этого ключа в те давние годы была, как и сейчас, дремучая тень, и нередко бродили медведи. Однако охота пуще неволи: мы боялись, но шли.
   Турук, как и Золотой, отработан. Дома исчезли. Видны только серые бугры отвалов по дну долины, зарастающих лесом. Вдоль этих старательских, а потом дражных отработок проведена отличная асфальтированная дорога. Она идёт к Якокиту, быстрые воды которого по-прежнему шумят в тополевых зарослях. На Якоките построен мост, вброд уже никто, кроме оленей и медведей, его не переходит. Посёлок Якокут у бывшей электростанции остался. Он теперь как дачная местность, где люди живут постоянно, и три раза в день туда ходит с Алдана автобус. Почти в виду этого посёлка сворачиваем вправо на прииск Лебединый и поднимаемся на высокое нагорье. Здесь, среди первозданно возродившейся тайги, стоит телевизионный центр. Лебединская сопка (называется она ещё Турук) далеко видна со всех сторон, как гигантская издревле голая пирамида, на которой под покровом мхов, одевающих камни, скованные вечной мерзлотой, целое лето звенят невидимые ключи, образующие у подножия несколько бойких золотоносных речек: Турук, Лебединый, Куранах, Орочён. На Лебедином много весёлых жилых домов, среди которых есть и двухэтажные. Рудное золото – это всегда надолго.
   И снова поднимаемся вверх к нагорью Лебединой сопки, откуда спуск на прииск Орочён – первое моё местожительство на Алдане.
   Перехватило дыхание, когда сверху открылся вид на долину Орочёна вдоль горной гряды – водораздела с правой стороны, поросшего раньше густым стлаником. За этим водоразделом находился прииск Пролетарский, на который я бегала несколько раз в неделю на женотдельские собрания и занятия ликбеза. Вот здесь – рукой подать – в сыром распадке у подножия Лебединой – были целые заросли северного рододендрона – вечнозелёной кашкары, ранней весной сплошь покрытые крупными букетами бледно-кремовых цветов. А ещё ниже горный разрез, где кипели старательские работы. Кое-как слепленное жильё под корьевыми крышами и наш клуб, приткнувшийся к боку Пролетарской горы – длинный барак, где каждую субботу при битком набитом «зале» мы ставили спектакли, в которых я исполняла женские роли – от девчонок до древних старух. В романе «Фарт» общественная работа Маруси Рыжковой – это моя работа, а внешность героини и вся остальная жизнь её взяты у других приисковых девчат. Что-то вроде нашего клуба ещё стоит на том месте... но время торопит: нас ждёт встреча с читателями в городском клубе Алдана, и я, даже не ступив на берег Орочёна, только жадно гляжу из окон машины на свою гору и на остатки приискового жилья у её подножия. Там, недалеко от шумящей в старом разрезе вольной теперь воды, стоял и наш барачек. На устье Орочёна, где когда-то по всей речке Орто-сале велись крупные шахтовые работы, описанные мною в романе «Фарт», остались только гребенчатые следы дражных полигонов да гидровашгерты большой артели старателей.
   А за Орто-салой, за гольцами над её левым берегом у Белой горы, отлично видной с шоссе на Лебединой, найдены апатиты, которые в недалёком будущем возродят жизнь на моей «фартовой» площадке и сделают её во сто крат более кипучей.
   Была там одна чудная дорожка мимо устья Орочёна, через величавые нагорья высоко нагромождённых каменистых гольцов, на прииски управления Орочёнской группы: Амурский, Горняк и Чулковский, - и мы, комсомольцы, тоже ходили туда километров за тринадцать-четырнадцать, как бродячие скоморохи: устраивали вечера и спектакли. Не было ничего прекраснее наших коротких отдыхов на горных перевалах, откуда открывались изумительные картины таёжных далей. Сколько горячих споров, пылкой юношеской романтики и чистоты! Малообразованные наши мальчишки были настоящими рыцарями и так же, как мы, девчата, отличались спартанской закалкой.
   На этих приисках тоже были делегатки женотдела, и я проводила там собрания, и ликбез, конечно, работал. А так как жила я на «холостом» положении – сама себе готовила еду и стирала, то времени при всём молодом проворстве не хватало, и уже тогда приходилось урезать часы, положенные для сна, а отдых и не требовался.
   По сравнению с тем, как живёт сегодняшняя молодёжь, мы жили очень скромно. Я не помню ни одного случая, чтобы кто-нибудь из ребят напился или принёс бутылку вина или водки на наши сборища. А девочки не пудрились, не красились и не завивали кудри. Этот аскетизм нарушался только тягой к танцам, оставшейся от школьных времён. Не мудрено, что убегали за тридцать километров, чтобы поплясать хотя бы с мозолями на пятках. Сурово жили, а как всё дорого было, и какая теплота ощущалась на сердце при мысли, что ты не один, что ты строишь социализм. Чувствуя опору в коллективе, можно даже грубо обрезать ретивого «ухажёра» - начальника. Ведь в первые годы на приисках женщин было мало: боялись завозить семьи в такую глушь, и иногда, бывало, за целый день работы не увидишь ни одного женского лица.
   Вот здесь гремел прииск Верхне-Серебровский. Дальше Нижне-Серебровский. Шахты. Знатные забойщики Симон Васильев и Семён Чернов, которые потом в романе «Фарт» дали жизнь моему Егору Нестерову. По всему этому району разыскивала я тогда же старых таёжников для книги «Были Алдана».

______________

А.Д. Коптяева. Северное сияние. М., «Советская Россия», 1977, 256 с. (По земле Российской), стр. 157-166

© 2010-2016 Aldanweb 16+
Сайт управляется системой uCoz