Н. Попов. Незабываемые дни
Меню сайта


Для нас важно
Состоите ли Вы в сообществах, посвящённых Алдану, в различных соцсетях и как много их у Вас?
Всего ответов: 16


Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0


Добро пожаловать, Гость · RSS 26.06.2017, 02:25

Незабываемые дни


   4 февраля 2009 года из жизни ушёл Николай Ильич Попов, участник Великой Отечественной войны, разведчик, отмеченный многими фронтовыми наградами, бывший председатель совета ветеранов ВОВ района. Сегодня мы предлагаем читателям его воспоминания о незабываемых фронтовых дорогах.
   Иногда после домашних хлопот в тихой уютной обстановке перед глазами встают 1035 огненных дней, которые мне пришлось провести на войне, находясь в действующей Красной, в затем и Советской Армии. Когда приходят преклонные года, воспоминания о пережитом настигают тебя всё чаще.

Как я очутился в Алдане

   Родился я в г. Краснокаменске в мае 1923 года в семье рабочего. В мае 1933 года вместе с матерью добрались до прииска «Джеконда», где старателем работал отец. Путь туда был трудным и долгим. От посёлка Б. Невер в Алдан шли пешком. Автобусов и машин не было, с грузом по тропе двигались только верблюжьи караваны.
   Я проучился два года в начальной школе при прииске, а затем вместе с родителями переехал в г. Алдан. Вскоре отец умер, и мы с матерью остались одни. Мне пришлось оставить учёбу и пойти работать. Мне было тогда 14 лет. С большим трудом приняли учеником жестянщика в авторемонтные мастерские. Потом меня переводили в медный, моторный и токарный цеха. На предприятии был клуб. После занятий в вечерней школе я часто посещал его. Занимался спортом, выступал в художественной самодеятельности. Сначала участвовал в массовках нашего театра драмы и музыкальной комедии, затем меня перевели в артистическую категорию, и я играл на сцене в спектаклях.

Едем на фронт

   Мне, как и многим моим друзьям, проживающим в г. Алдане Якутской АССР, в начале Отечественной войны было 18 лет. Днём работали, а по воскресным дням и вечерами после работы изучали военное дело. Разбирали винтовку-трёхлинейку, гранату учебную осколочного действия, знакомились с пулемётом «Максим».
   Был у нас в городе в то время клуб Алданского техникума, где мы и проводили свои занятия. Если занятия проходили в классе, то нам страшно хотелось спать. Учитель часто-часто подавал команду: «Внимание! Встать! Садись!». Да так раза по три за урок, и после этих команд нам становилось легче, мы забывали про сон, и занятия продолжались. Винтовки у нас были деревянные, которые мы сами делали из досок, гранаты тоже были изготовлены из дерева, но мы со всей серьёзностью относились к занятиям. Ползали по-пластунски, швыряли гранаты в воображаемые танки, знакомились с Уставом Красной Армии, проходили строевую подготовку.
   И вот настал день в начале июня 1942 года, когда Алданским райвоенкоматом мы были призваны в Красную Армию. На душе было как бы радостно и немного страшновато. После прохождения строем мимо наскоро изготовленной трибуны под сопровождение духового оркестра из мальчишек Дома пионеров, крика и слёз матерей, родственников было мне немного жутко, но когда мы сели в грузовые автомашины, застланные соломой, стало уже легче. Алдан вместе с криками и слезами родителей стал постепенно отставать от нас.
   Ехали мы на трёх автомашинах в посёлок Тында Амурской области. Разместили нас в школе по взводам. Я был назначен командиром взвода, поэтому проводил занятия. Спустя несколько дней мы поехали дальше в сторону города Иркутска, но уже по железной дороге, она ещё была в то время целая – не разобранная. Прибыв к месту назначения в воинскую часть и пройдя карантин, получили обмундирование, а свои вещи отправили домой. Начали усердно изучать военную подготовку: занятия в казармах, в учебных классах, на огневых полигонах, ночные броски по тревоге с полным боекомплектом. Всё это нужно было пройти, хорошо подготовиться для встречи с фашистами.
   Я учился в то время на курсах младших командиров, изучал связь, миномётное дело.
   В начале сентября 1942 года был сформирован сибирский эшелон, и в теплушках – вперёд на запад. Посреди теплушек были установлены печи, а с двух сторон были двухъярусные нары. Ехать было тепло и, надо сказать, даже весело, потому что молодые были, постоянно раздавался хохот после шуточных рассказов.
   По прибытии в город Новосибирск руководство направило в баню помыться. Моясь, мы устроили баловство, в результате я ошпарил горячей водой ладонь правой руки. Помню как сейчас, на вокзале в Новосибирске после бани зашёл в парикмахерскую и постригся. На подъезде к Москве нас строго предупредили, чтобы мы были очень осторожны с огнём, с курением, со спичками. Москва была в ночное время затемнённая, тихая. Затем эшелон поехал дальше на запад. Проехали немного от Москвы, и вдруг налетела фашистская авиация, начала нас бомбить и строчить по нам из пулемётов. Эшелон наш был остановлен, все по команде выскочили из теплушек и бегом помчались к лесу, который был рядом с железной дорогой. После этого налёта все мы шли дальше пешком и только ночью прибыли в воинскую часть, которая вышла с передовой на отдых. Мы влились в неё, пополнив численность дивизии, которая именовалась 247-я Стрелковая дивизия. Конечно, при бомбёжке наш эшелон понёс потери.

Как я стал разведчиком

   Построили нас, молодых, отдельно, и перед нами вышел молодой офицер, с усиками, в белом полушубке. Как сейчас помню, он сказал: «Ну, ребята, кто из вас хочет быть разведчиком?». Ребята все молчали, офицер, выдержав паузу, продолжил: «Разведчики получают наркомовский паёк, и вообще они – наши глаза и уши, они гордость нашей дивизии». Многие ребята после сказанного согласились, так как были голодные – это не секрет. Я так же, как и все, пошёл в полковую разведку. Командиром нашего разведвзвода был лейтенант Фирсов. Непродолжительное время жили мы все в одной землянке, которую сами построили.
   Шли напряжённые занятия, всё время ночью, а недели через три наша дивизия стала выдвигаться на передовую. Передвигались только ночью, поэтому очень хотелось спать. Трудно было поверить, что на ходу можно заснуть, но это действительно так, я засыпал на ходу. Шага два или три идёшь сонным, и дальше ноги подкашиваются. Чтобы не упасть, мгновенно просыпаешься и дальше продолжаешь шагать.
   30 декабря 1942 года утром подошли к переднему краю нашей обороны, командование вывело нас на открытое снежное поле, и мы оказались как на ладони, да ещё сделали привал. Слышим: в небе шум, видим – штук 25 летит самолётов, все закричали: «Наши, наши!» А самолёты, смотрю, стали разворачиваться и пикировать прямо на нас. Полетели бомбы, застрочили по нам пулемёты. Конечно, были потери, хотя в бой мы ещё не вступали и пользы никакой ещё не принесли. После этого налёта мы все кинулись бежать к траншеям по снежному полю, до которых было метров 600.
   Минут через 30-40 нас опять стала бомбить фашистская авиация в траншеях. Дивизия наша сильно пострадала, а утром перешла в наступление. Фашисты упорно сопротивлялись, так как перед нами был Ржевский фашистский укрепрайон, а позади Москва – столица СССР. В одной из атак наша пехота захлебнулась и залегла в снегу, тут командир полка даёт команду: «Разведчики, проявите смелость, покажите пример, как надо идти в атаку!». И мы кинулись к немцам, поднимая и призывая пехоту подняться и ринуться в атаку. Пехота поднялась и побежала за нами с криком «Ура!!!» После упорных боёв к вечеру наша дивизия заняла немецкие траншеи. Траншеи были богатые, с удобствами, со всякой доброй жратвой, с боеприпасами.
   За многодневные упорные бои Ржевский укрепрайон был прорван нашими войсками. Двигались мы не быстро, был очень глубокий снег. Потери у нас тоже были. Московский добровольческий батальон, который был составлен из молодёжи, полностью был выведен из строя. После этих боёв нас посадили на грузовые автомашины, крытые брезентом, и мы ехали трое суток на юг от Ржева, после чего заняли на одном участке оборону. Наша разведка была поделена на три группы, и мы ходили в разведку через два дня на третью ночь. Много ходили, ползали, несли потери, но «языка» никак не удавалось захватить. Сильно глубокий снег не давал возможности быстро передвигаться по нейтральной полосе и, кроме того, было трудно преодолевать заграждение для бросков в немецкую траншею. Подползёшь к траншее фашистов, тут тебе всякие банки, склянки висят на проводах, и немецкие овчарки поднимают лай. Через некоторое время перед нашим передним краем были обнаружены доты, и командование решило захватить этот укрепрайон, так как с этой высоты постоянно вёлся прицельный поражающий огонь. Вышли мы, разведчики, на задание, нас было человек 13-15, и нам ещё в помощь дали взвод автоматчиков. Утром на передний край, где мы расположились, привезли завтрак, старшина нашей разведки выдал фляжку спирта, но пить никто не стал, не то настроение. Есть пришлось прямо в траншее, сидя на замёрзших наших бойцах.

На безымянной высоте

   После завтрака заместитель командира полка по политчасти, подполковник, высунулся на мгновение из траншеи, и тут же с этой высоты, где были немецкие доты-блиндажи, был смертельно сражён одиночным выстрелом снайпера. Где-то часов в 10 утра мы выскочили из своей траншеи и короткими перебежками ринулись на эту высоту. Как только мы падали на снег, нам было ещё хуже. Слышу справа от меня, вонзилась пуля в нашего автоматчика, и он произнёс: «Ой, меня ранило, наверное, надо мне ползти обратно». И тут же вторая пуля добила его насмерть. Слева от меня то же самое повторилось с другим солдатом. Мы лежали, как на блюдце у фашистов, а их снайперы, стоило нам шевельнуться, расстреливали нас. А чтобы не быть убитым, надо было пролежать долгое время, не шевельнувшись, вроде как бы притвориться убитым.
   Я как упал, прикрыв голову диском от автомата, так и не шевелился. Понял: стоит только пошевелиться, так сразу буду пойман на мушку снайпера. Так я пролежал до темноты. По нам днём открывала огонь фашистская артиллерия, били миномёты. Слышу, как оставшиеся бойцы побежали в свои траншеи, и я тоже, соскочив со своего места, почти пристыв к снегу, побежал. От головокружения упал, собрав силы, продолжал бег.
   После этой неудачной операции вернулось считанное количество разведчиков и автоматчиков – не более десяти-пятнадцати человек. Раненых среди участвовавших в этой операции бойцов не было ни одного. Отдохнув, мы начали готовиться к захвату этих блиндажей в ночном броске и на следующую ночь снова ползли по нейтральной полосе.
   Фашисты, не переставая, пускали осветительные ракеты, били по нашему краю трассирующими пулями, а мы выискивали паузы, всё ближе приближались к этим дотам. Подползли мы к ним с тыльной стороны, а их было три. По команде кинули по противотанковой гранате в каждый дот и ринулись туда. В трёх дотах в живых оказался один немецкий солдат, прикованный к пулемёту цепью. Это немецкий смертник, а около него была молодая русская женщина Маша.
   Наступал день, немецкого солдата с женщиной до рассвета отправили к своим через нейтральную полосу, а сами остались на этой высоте среди дотов. Настолько здорово эта высота была пристрелена немецкими снайперами, что стоило нашему разведчику чуть высунуться на рассвете, как тут же пулей снайпера он был сражён прямо в голову. Шапка начала тлеть, а затем и загорелась. От шапки начала загораться и вся его одежда.
   Я решил перебежать в другой блиндаж, приготовился, весь спружинился и сделал стремительный бросок. И тут же разорвалась пуля, ударив меня в голову. Я, сидя на ступеньках в блиндаже, снял шапку и вижу с правой стороны пулевое разорванное отверстие. Пощупав голову, почувствовал небольшую боль, но крови не было. Если бы чуть правее прицелился снайпер – была бы верная смерть.
   В таком положении мы пробыли до вечера. Настала темнота, и тут мы видим, что со стороны немецких траншей идут в полный рост цепью немецкие автоматчики. Нас было немного, человек 7. Мы быстро заняли оборону, подпустив поближе, дружно открыли огонь. Тут сразу же около половины фрицев упали, а остальные кинулись бежать к своим траншеям. Спустя некоторое время я и ещё один разведчик поползли к немецким траншеям. Нужно было узнать точнее, где на этом участке проходит передний край фашистов. Проползли мы метров 100-120, затем спустились в какой-то овраг, и тут мой напарник крикнул мне: «Смотри, сзади нас наверху немец – часовой». В это время фашист, стоя на возвышенном месте во весь рост, пустил в нашу сторону автоматную очередь. Мой напарник был тяжело ранен в живот. Нащупал я его ранение через некоторое время, когда чуть затихло, взвалил его на себя и говорю: «Держись за меня крепче и не подавай ни звука». Разведчика вынес к своим, под утро мы его перенесли с этой высотки, а сами вернулись в блиндажи. В скором времени нашу воинскую часть сняли с переднего края, и пошли мы на отдых – пополнение.

Нас оставалось только пятеро

   Отходя в тыл, по дороге встречали бойцов, лежащих и чуть оттаявших от снега – наших убитых бойцов. В нашей полковой разведке осталось только пять человек: я из Якутии, узбек Алимов, один грузин, украинец Бондаренко и ещё один разведчик... Отошли мы от переднего края на много километров и расположились отдохнуть. Я сел у самодельной из камней печки, разжёг и заснул, прямо сидя у огня. Проснулся и вижу: шапка моя лежит у печки на земле. Я дотронулся до неё, и она рассыпалась, потому что была сгоревшей. Вот настолько хотелось спать, что даже не почувствовал запах гари, сгорела шапка у меня почти в ногах.
   Настали тёплые дни, мы получили пополнение и начали готовиться к следующим боям. За время боёв с сентября 1942 года по апрель 1943-го я был награждён медалью «За боевые заслуги».

Снова за «языком»

   В мае 1943 года наша дивизия заняла передний край, сменив ту, которая нуждалась в отдыхе и пополнении. Опять нейтральные полосы, траншеи фрицев и потери наших разведчиков. Наше командование решило провести на одном участке переднего края фашистов разведку боем с захватом «языка».
   Началась тщательная подготовка. Были отобраны из трёх полковых групп разведок человек 25, в том числе и я. Днём и ночью велись тренировки, как лучше провести данную операцию. Настал день, мы сдали все свои документы, награды. Под прикрытием ночи и взвода автоматчиков, минуя наш передний край, двинулись к немецким траншеям по-пластунски. Нейтральная полоса была большая, метров 500, местность – болотистая. А там, где проходил передний край немцев, - сухая земля. Продвигались очень медленно, старались, чтобы к началу рассвета подползти незамеченными к немецким траншеям. Всё шло хорошо. Но вот перед самым броском у кого-то взорвалась граната, и мы были обнаружены. Фашисты открыли огонь из автоматов, стали забрасывать нас гранатами. Фрицы были в траншеях, в укрытии, а мы как на блюдце, кроме того, было проволочное заграждение перед нашим броском.
   Так как мы не успели проделать проходы, бросок наш захлебнулся. Немцы начали забрасывать нас гранатами с деревянными ручками, а мы хватали их и швыряли им обратно... Гранаты взрывались у них в траншеях, потому что они были дистанционные, для взрыва нужно время, но так как мы были рядом с немцами, у нас ещё оставались секунды кинуть их обратно. Дальше огонь с немецкой стороны усилился, и нам пришлось уходить. По нам били миномёты, артиллерия. В этой операции одна граната меня зацепила, я был контужен, получил лёгкое ранение руки. В госпиталь я не пошёл, пролежал с неделю во взводе – и опять в разведку.
   Много раз ходили в разведку, и все впустую, только одни потери. И вот было решено, поскольку местами передний край немцев был сильно водяной, болотистый и островной, найти проход между островами, зайти к немцам с тыла и брать там языка. Нас восемь человек отправились к немцам в тыл, проползли по болотистому месту и вышли к речушке, которая была по колено глубиной. Прошли метров 300 по ней, затем свернули на сушу и видим: стоит одинокий деревянный дом. Забрались осторожно на чердак, но в доме никого не было. Вышли мы из дома и пошли осторожно по дороге, которая оказалась рядом. Солнце уже хорошо взошло, день был ясным. По обе стороны стояла рожь. Пройдя немного, решили снять сапоги, отжать портянки и немного подсушиться. Зашли в рожь, только разделись – слышим, что в нашу сторону едет повозка. Решили брать. Оказалось, ехал повар с кухней и ещё один фриц. Мы быстро собрались, разделились на две группы и определились: первая пропускает, а вторая берёт их. Схватили их, они даже не успели опомниться. В момент захвата повара пришлось утихомирить. Связав офицера и заткнув ему рот кляпом, взяли его на руки и потащили к реке. Пройдя по знакомому пути и обойдя немецкий островок, мы благополучно добрались до своего переднего края. Тут фрица развязали и заставили идти самостоятельно. «Язык» оказался ценным, как нам сказал начальник разведки.
   В это лето я был вызван к командиру полка и получил нагрудный знак «Отличный разведчик». Спустя некоторое время наша дивизия пошла в наступление.

«Мы думали, что тебя похоронили»

   Наступила зима 1943 года. И в пургу, и в зимнюю метель – опять на нейтральную к фрицам за «языком». Научились в ночное время определять по компасу время, часов почти ни у кого не было. Причём определяли почти точно, плюс-минус 20 минут. Придя с задания, так уставали, что спали чуть ли не друг на друге. Через какое-то время зажатая нога или рука немела, от этой боли проснёшься и видишь, как стелется над нами пар. Это потому, что ползаешь по-пластунски в снегу, одежда промокает, а после сна в тесноте начинает сушиться, вот и стоит пар.
   Удобств на фронте нет, но в тесноте, да не в обиде. Однажды, подойдя к переднему краю, зашли в блиндаж, который был не занят. Снега в нём было много, и один разведчик решил, как и все мы, покурить. Стал прикладом ставить автомат в снег, но он не вставал, тогда он решил покрепче его поставить – раздалась автоматная очередь, причём ствол был направлен прямо в него. Получилось, на задание ещё не сходили, а потеря уже есть.
   Когда мы где-то в начале марта 1944 года выходили на пополнение, на одном из привалов (это было утром) расхохотались, глядя друг на друга. Все мы были неузнаваемые, лица и руки чёрные, одни только зубы белели, как снег. Почему это так? Потому что мыться на переднем крае не доводилось, освещения никакого не было, поджигали брошенные телефонные провода, а от них при сгорании валит такая чёрная копоть, как из хорошей трубы. Мы так закоптились, что нас было трудно узнать, вот и смеялись над собой, тем более что вышли на отдых и остались в живых.
   При нашей части из пожилых солдат была создана армейская похоронная группа, которая хоронила бойцов в братских могилах. И при встрече со мной они всегда говорили: «Николай, ты ещё жив, а мы думали, что тебя уже давно похоронили». И действительно, три раза дивизия выходила с передовой на пополнение, а я всё оставался в живых.

Вместе с польскими братьями

   Зимой меня вызвало командование и приказало найти КП Польской дивизии, которая держала часть обороны переднего края и воевала вместе с нами, чтобы передать срочный пакет. Польская дивизия была справа нашим соседом по линии фронта в районе местечка Ленино. Командный пункт поляков я быстро нашёл. Он располагался от переднего края в 80 метрах в сторону тыла в небольшом блиндаже. Я доложил, что прибыл, от кого, передал пакет и двинулся в обратном направлении, минуя несколько блиндажей, воронок от снарядов. Но меня вдруг задерживают, подозревая, что я шпион. Сажают в холодную яму, ставят часового, но через 2 часа выпускают, и я, подкрепившись у них же, пошёл дальше. Отпустили меня, потому что навели обо мне справки.
   В первых числах марта 1944 года дивизия была на пополнении, чтобы через некоторое время занять оборону на переднем крае. У разведчиков задача оставалась та же. Местность болотистая, и передние траншеи полка проходили по кочкам. Местами приходилось таскать землю и строить земляные насыпи для укрытия. Однажды, возвращаясь с ночной вылазки и не доходя буквально метров 100 до расположения нашей базы, погиб наш молодой разведчик. Всё получилось потому, что он нечаянно выдернул чеку у гранаты, а гранату не успел выбросить из кармана.
   В зимнее время мы в разведку ходили в белых маскировочных халатах, а летом в халатах под цвет зелени. Из оружия каждый имел по две гранаты, финку и пистолет с запасными патронами. Возвращались с задания усталые, мокрые, сонные, и молодой разведчик, играя с чекой, нечаянно её выдернул, а выбросить быстро не смог, маскировочный халат помешал. Видит он, что вот-вот взорвётся у него в кармане, он бросился от нас в сторону, крича: «Берегитесь, у меня граната сейчас взорвётся!», а сам всё пытался её вытащить из кармана. Но этого не случилось, граната разорвала молодого разведчика.

Дезертир

   Вызывает меня командование и приказывает прибыть в штаб армии, принять дезертира, приговорённого к расстрелу, и привести его в распоряжение той роты, в какой он находился на переднем крае и откуда совершил побег, проявив трусость. Время было летнее, всё цвело и благоухало. Шли мы километров двенадцать, веду я впереди себя этого молодого парня, кругом заливаются разными певучими голосами птицы, и так ясно чувствуется вокруг чудесная жизнь, а тут война, веду парня на расстрел. Мне стало его жалко, но приказ надо выполнять. Задание выполнил, он был доставлен в роту. Сам он выкопал себе могилу, и бойцы этой роты после оглашения приговора расстреляли труса.
   Наша армия, прорвав оборону, освободила ряд городов: Сумы, Ковель. Нашей дивизии присвоили звание Рославской дивизии за освобождения г. Рослава, затем мы освобождали Люблен, Холм, Лодзь. Это уже польская территория. Остановились южнее города Варшавы, километрах в семи на реке Висла. Поляки встречали нас радушно. Предлагали прохладительные напитки, фрукты, но были и внезапные выстрелы из-за угла, с чердаков раздавались пулемётные очереди. Приходилось из подвалов выкорчёвывать фашистов. Сами жители пытались грабить магазины, лавки.
   А по реке Висле фашисты образовали сильный укрепрайон. Невозможно было подойти к реке, был сплошной смертоносный район. Но нам была поставлена задача – создать плацдарм на том берегу реки. Наша дивизия в ночное время переплывала, кто на чём, заняла правый берег, под утро образовав плацдарм. Было очень тяжело, закреплялись у самого берега, местность открытая. Стоит только выкопать небольшую ямку, чтобы как-то укрыться от огня противника, как через короткое время в ней появляется вода.
   Фашисты вели безостановочный огонь со всех видов оружия, артиллерии, авиации. Немецкая авиация работала – заход за заходом над нами. Стоял сплошной гул и угарный чад от снарядов и бомб. Немец применял дистанционные шрапнелевые артснаряды. Их действия таковы: не долетая до земли на расстояние 30-40 метров, они разрываются в небе и осколками, как град, летят на землю, поражая наших бойцов. Но поскольку наши завладели небольшим отрезком плацдарма, его же надо расширять, нужна сила. Я хотя и плавать не умел, но молодость, мальчишество меня подтолкнули, и я бросился к лодке и поплыл на ней на нашу сторону за бойцами. Взяв группу бойцов, я перевёз их на захваченный берег, и вторично поплыл на лодке за нашими. Снаряды рвались и справа, и слева, поднимая фонтаны воды, я и на этот раз удачно перевёз бойцов. За эти действия, говорили, я был представлен к награде, но я её не получил.

Госпиталь

   Прибыло сапёрное подразделение с техникой, и стали наводить мост. Только установят понтонный мост, тут авиация фрицев налетает и всё разрушает. Артиллерия тоже бьёт, бойцы гибнут. Их вылавливают из воды, и уже следующие сапёры продолжают наращивать мост. Наши зенитки и авиация были подтянуты и стали отбивать атаки фашистов, мост был соединён из больших надувных резиновых платформ. Кроме того, мы, разведчики-химики, организовали дымовую завесу. Пошли наши танки по переправе. После нас несколько разведчиков посадили на танки, и мы продвинулись вглубь для того, чтобы уточнить расположение переднего края фашистов.
   Далеко наш танк не прошёл, так как термитный снаряд угодил в него. У меня загорелась одежда, я стал сбивать огонь, но бесполезно. Я бежал в сторону наших, падал и прижимался к земле и продолжал гореть. Медпункт оказал мне первую помощь и на повозке отправил меня в медсанбат.
   После я был отправлен в госпиталь, это было в первых числах сентября 1944 года. В передвижном полевом госпитале раненых полно, кто с чем. Стали у меня снимать повязки, и прямо с кожей, было страшно больно. Потом перевязку не стали делать, а сделали каркас, обтянули его марлей и туда меня вталкивали, почти голого, давая ежедневно мне спирт для обогрева и облегчения боли.
   Пробыл я на лечении до нового 1945 года. А потом меня выписали и направили в выздоравливающий полк, откуда я вернулся в свою воинскую часть. После освобождения польского города Лодзь были сильные бои под городом Познань, затем двинулись на фашистский город Франкфурт на Одере, перейдя границу Германии.
   Честно говоря, как только перешли на фашистскую территорию, первых два дня громили всё и вся подряд. Затем поступил приказ – не разрушать, не жечь, не убивать гражданских лиц и т.д., всё стало тихо. Фашисты сопротивлялись яростно. После взятия города Франкфурта наша дивизия двинулась на Берлин. Погода была прекрасная, солнечные дни, но немцы сопротивлялись ожесточённо. Дивизия наша стала наступать, захватывая южную окраину Берлина. Командование армии ожидало, что немец применит химическое оружие, мне в своём полку и дивизии поручено было вести химическую разведку. Конечно, предварительно прошёл переподготовку. Благодаря стремительному натиску наших войск фашисты не смогли применить этот вид оружия. Миновав с сильными боями Берлин, дивизия продвигалась к городу Магдебургу. В этом направлении разведчики обнаружили продовольственный склад в лесу. Чего только там не было! Сразу же выставили охрану. Затем в этом же районе обнаружили более 100 военных мотоциклов с колясками и с установленными пулемётами, а в овраге – более полусотни новеньких легковых машин. За эту операцию я также был представлен к награде.

Победа

   Не дойдя до города Магдебурга, мы узнали о капитуляции Германии. Это был радостный день. Все обнимались, целовались, кричали: «УРА!!!».
   Состоялся грандиозный митинг. Через некоторое время начали потихоньку грузить технику на платформы и отправлять на свою Родину, на Дальний Восток. Нашу дивизию на Восток не послали, мы ещё долгое время находились в Германии. Служба проходила опасно, в одиночку или даже вдвоём или втроём из части отлучаться не разрешали. Были случаи, убивали наших солдат-офицеров. Обратно мы шли через Берлин, Варшаву и вышли к Бресту, затем отошли до г. Барановичи и тут стали основательно. В своей воинской части меня закрепили за особым секретным отделом, и по характеру своей службы я почти каждую неделю ездил поездом до города Минска, где находился штаб Западных войск.
   Время было тяжёлое, продовольствия не хватало, и люди ехали в поисках зерна или картошки прямо на крышах вагонов. Поезда пассажирские шли переполненные.
   В марте 1946 года я демобилизовался из города Орши, где был сформирован товарный состав для демобилизованных. Доехал до ст. Б. Невер, сел в грузовую машину и поехал в Алдан. На участке Васильевка попали в занос, а так как я ехал в шинели, в сапожках, чуть было не замёрз. Добрался я до Алдана 30 апреля и вошёл в домик, где жили мои родители, из которого шесть лет тому назад я ушёл на фронт. Так закончилась моя боевая воинская жизнь, мой боевой воинский путь.

Н. Попов.

__________

Н. И. Попов – кавалер ордена Отечественной войны I степени, награждён медалями «За боевые заслуги», нагрудным знаком «Отличный разведчик», «За оборону Москвы», «освобождение Варшавы», «Взятие Берлина» и юбилейными медалями.


«Алданский рабочий», № 66, от 8 мая 2012.
© 2010-2016 Aldanweb 16+
Сайт управляется системой uCoz